Еремеева К. Небо. Самолет. Девушка / К. Еремеева // Якутия. – 2005. – 4 марта.

НЕБО. САМОЛЕТ. ДЕВУШКА

 

 

Вера Захарова. Первая и единственная якутская девушка, севшая за штурвал самолета. Летчица, прошедшая немецкий плен и закончившая войну в Германии...

В 1965-м родная Чурапча чествовала ее, вернувшуюся на родину после 20 лет жизни в Брянской области. Во время поездки в один из отдаленных наслегов виновница торжества застряла в пути из-за плохой дороги, а жители ждали обещанной встречи с ней до девяти вечера. Из клуба не ушел никто! Наконец машина подъехала. Любопытствующие мальчишки шныряли там и сям, а один даже просунулся в комнату, где дорогая гостья снимала пальто. Оглядев устроителей вечера, пацаненок нетерпеливо спросил: «Ну что? Приехала она?» – «Приехала. Вот стоит». Маленький нахал бесцеремонно окинул знаменитую землячку придирчивым взглядом и разочарованно протянул: «Пыы... Пахай!» В вольном переводе это будет примерно: «Фу-у... Тоже мне!» Случай этот Вера Кирилловна вспоминает до сих пор...

 

 

 

 

 

 

 

 

Сущее наказание

Такого сорванца, как Верка Захарова, Чурапча, пожалуй, не видела со дня своего основания: ну что это за девчонка – носится с мальчишками, как оглашенная, то они в Махно играют, то ночью в лес сбегут.

С кого только пример берет? Старшие сестры – девушки серьезные, а на Верину мать чурапчинцы разве что не молились: заболеет человек – кто поможет, как не Евдокия Николаевна? А ведь до тех пор, пока учитель Кирилл Захаров не привез из Олекмы русскую жену, никто и не знал, что лечиться можно не только у шамана.

И у этих образованных, всеми уважаемых людей такая дочка! По одежде и не поймешь, что девочка: и в будни, и в праздники щеголяет в братниных штанах. А ухватки? Ни в чем от мальчишек не отстает: те возьмут моду на руках ходить – она туда же, встанет вверх ногами и давай с ними наперегонки... Тьфу!

Велико было возмущение соседских старушек, но платьев Вера не признавала класса до четвертого. А когда в Чурапчу прибыли первые русские учителя, в очередной раз подкинула негодующим соседкам повод позубоскалить, скорчив преподавательнице рожу. Не со зла, просто хотела проверить, хорошо ли видят приезжие своими голубыми глазами. Оказалось, что хорошо. Дома «экспериментаторше» всыпали по первое число, особенно досталось от мамы. Но как бы иначе Вера выяснила остроту русского зрения? Мама-то, в девичестве Яныгина, была темноглазая...

 

 

Небо зовет

Школу Вера заканчивала уже в Якутске: в 1934 году семья переехала в город.

А в 37-м открылся аэроклуб, и первой девушкой, записавшейся в него, была Вера Захарова. И смех и грех: фотографировались однажды группой, так ей пришлось на скамеечку взобраться, но даже с этой скамейкой она была на голову ниже стоящих рядом курсантов. Однако когда начались самостоятельные полеты, «первой ласточкой» инструктор Кузьмин назначил именно ее. Как сам потом объяснил, чтобы подстегнуть остальных: видя, как девчонка поднимает самолет в небо, сильный пол постыдится праздновать труса!

Полеты начинались на рассвете. Чтобы успеть дойти из Залога, где они жили, до учебного аэродрома, что находился на месте нынешнего авиапорта, выходить из дома нужно было глубокой ночью, но пешие прогулки километров на восемь – это еще ничего! Часто приходилось наматывать означенные километры, катя перед собой бочку с бензином: единственная машина клуба, доставлявшая из города горючее, была почти ровесницей революции и имела обыкновение «отключаться» в самые неподходящие моменты. Такая вот авиационная романтика!

Якутск – Москва – Якутск

Две страсти в одном сердце не живут. Витая в облаках (в прямом смысле этого слова), первую четверть в 10-м классе Вера пропустила от начала до конца. В итоге – «колы» по всем предметам, так что однокласснику Володе Самсонову, впоследствии знаменитому ученому, пришлось взять над ней товарищеское шефство. Но ничего, общими усилиями справились: аттестат зрелости Вера получила и отправилась «штурмовать» Москву. Целью была авиашкола, но пока она добиралась туда из Якутска, зачисление закончилось. Поступила в физкультурный институт: после тренировок в аэроклубе это было не трудно.

Проучилась Вера ровно семестр: с 1 января 1941 года ввели плату за обучение в вузах. Те, кто не смог заплатить, остались за дверью. Целый день бывшие студенты бесцельно бродили по улицам, повсюду натыкаясь на многочисленные группы товарищей по несчастью. Казалось, они заполонили всю Москву... Но делать было нечего, пришлось возвращаться домой. А вскоре началась война.

В тот день Вера с братом Кешей в числе других комсомольцев катались на пароходе по Лене. Вернувшись в город к вечеру, тут же выскочили во двор поиграть в волейбол, но ни одного мяча соперникам забить не успели. Раздался чей-то крик: «Слушайте радио!» И было в этом крике что-то, мгновенно заставившее прекратить веселую колготню и броситься к черной тарелке репродуктора, откуда уже доносился голос наркома иностранных дел Молотова: «Сегодня в 4 часа утра без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну...»

На опустевшей волейбольной площадке тихонько покачивалась от ветра сетка.

Долгие проводы

С первым же потоком призывников ушел на фронт младший брат Боря. В сентябре настал черед старшего, Кеши.

Двор военкомата по улице Ворошилова (ныне Октябрьская) был забит битком. Провожающие толпились за дощатым забором, а мобилизованные, игнорируя все запреты, то и дело сигали через него туда и обратно. Впрочем, так вольно вели себя лишь городские: парни и мужчины из наслегов стояли, сбившись в кучки, и молча взирали на царящую вокруг сутолоку. А Верин отец глядел на них, сморщившись, словно от боли: ни слова по-русски не знают, как воевать будут?

Увидев его мрачное лицо, «нарисовавшийся» из-за забора Кеша принялся настойчиво уговаривать родителей идти домой. Сестру уломать не пытался: знал, что все равно не уйдет. До самой пристани шла Вера за колонной. Как же она завидовала брату! Ее-то не брали. Но Вера не была бы Верой, если бы не попыталась переспорить судьбу: закончив курсы медсестер, увязалась в качестве сопровождающей с очередным потоком мобилизованных, однако в Иркутске получила от ворот поворот. Это ее лишь больше подхлестнуло...

«Воздушная тревога»

Якутск тем временем заполнили военные: прибыл авиаполк, занимающийся перегонкой американских самолетов для Красной Армии.

Бравые летчики мигом перевернули тихую жизнь маленького городка. Самым популярным местом в городе стал драмтеатр, где проводились вечера с танцами. Под «Брызги шампанского» и «Рио-Риту» вспыхивали романы и разбивались сердца. Скрипели ремни портупей и надраенные до блеска сапоги, в глазах рябило от кружащихся в танце пар. Сколько было признаний и клятв, сколько пролитых тайком слез... Страсти бушевали похлеще, чем на представлениях эвакуированной из Ленинграда оперетты.

Примерно в это же время вернулся из действующей армии комиссованный по ранению Гоша Лобанов, однокурсник Веры по дорожно-строительному техникуму (после семилетки год проучилась там, потом вернулась в школу). Был Гоша худой, черный, рука на перевязи. По старой дружбе она рассказала ему о своей мечте уйти на фронт, о том, как надоело ей обивать пороги военкомата, и увидела, как дрогнуло Гошино лицо: «Ты что задумала?! Не смей!» Вера удивленно воззрилась на него. Раньше он себе такого не позволял... «Вера, не надо. Ты не знаешь, как там на самом деле...» – «Так расскажи!» В ответ молчание...

Гоша

Не сразу Гоша оттаял. Прошло время, прежде чем он разговорился. Но Вера понимала: о многом он ей не рассказывает. И не расскажет никогда. Ни ей, ни кому другому. Понимала и то, что она для него – не просто однокурсница. Чудом вырвавшийся из военного ада Гоша больше всего на свете хотел, чтобы Вера выбросила из головы мысли о фронте и осталась в Якутске. С ним. Но он для нее был лишь хорошим другом. Не более того. И мысли о фронте из головы выбросить не могла: там были братья, Боря с Кешей. И сестра Надя, окончившая в июне 1941-го Московский институт гидрометеослужбы и тут же мобилизованная на Северный флот.

...О том, что Вера в конце концов добилась своего, Гоша так и не узнал: летом 43-го его не стало. До войны он был отличным пловцом, но после ранения рука плохо действовала, а признавать себя калекой парень не хотел, постоянно ее разрабатывал, с наступлением лета до изнеможения плавал. И однажды не рассчитал силы.

«Враг народа»

Но эту беду заслонила другая: арест отца, обвиненного по доносу соседей в пораженческих настроениях и восхвалении царского режима.

Восхваление царского режима усмотрели в его воспоминаниях об отмене мобилизации якутов в Первую мировую, а пораженческие настроения «вытекали» из слов о том, что не знающему русского языка солдату на передовой приходится хуже всех.

Больной туберкулезом старик немедленно был объявлен врагом народа. То, что «враг народа» к этому времени проводил на фронт троих детей, не учитывалось.

Верина мама разрывалась между брошенным в тюрьму мужем и старшей дочерью Валей, тоже угасавшей от туберкулеза. Когда в Вилюйском районе был открыт новый санаторий, Евдокия Николаевна ухватилась за слабую надежду спасти хотя бы дочь. Вера проводила их и осталась одна.

Как тихо стало в их когда-то шумном и многолюдном доме! Правда, о ней тут же «позаботились» – подселили эвакуированных.

Отец

Осенью 43-го Вера, как обычно, пришла с передачей в невзрачное двухэтажное здание по улице Дзержинского. Но у нее ничего не приняли. Наоборот – выдали. Документы умершего в тюрьме заключенного (ст. 58 УК РСФСР) Кирилла Петровича Захарова и небольшой узелок, в котором были старый, видавший виды малахай и сшитая мамиными руками рубашка – синяя, в клеточку. Сухими глазами Вера смотрела на вещи, все еще хранящие родной запах. Был у нее отец – и нет его. Отняли.

В феврале 1944-го Вера получила долгожданную повестку. Никто ее не провожал. Дом остался на «подселенцев».

Вместе с Верой ехали на фронт ее подруги по аэроклубу Аня Ременникова и Лена Дворянкина. Сопровождающий потом признался, что из-за них он всю дорогу спал вполглаза: среди призывников народ разный был, в том числе и с уголовным прошлым. А тут три девки, не вышло бы чего! Обошлось, слава богу...

На фронт

После короткого пребывания в тренировочном полку Вера с Леной получили назначение в 141-й отдельный санитарный авиаполк.

Добрались до него без особых приключений, если не считать нескольких воздушных тревог, во время которых Вера со товарищи, отбежав от эшелона, вопреки всем правилам и инстинкту самосохранения шлепались на спины и во все глаза смотрели на пикирующие самолеты. Но им повезло. А вот другим – нет: под Киевом возле станции Дарница в нос ударил запах, который не спутаешь ни с чем, – запах горелого мяса.

...Когда в Чурапче случился мор, павшую скотину сжигали на окраине села. Сваливали в огромный костер целыми тушами, и весело трещавшее пламя жадно лизало торчащие из-под груды хвороста копыта. Но здесь, под Дарницей, по обеим сторонам железнодорожного полотна вперемешку с задранными кверху копытами торчали ноги. Человеческие ноги в сапогах, в ботинках с обмотками. Сколько их было... Целый эшелон не доехал до фронта.

«Укрощение строптивого»

В штабе 141-го ОСАПа при виде двух девчонок в летной форме у присутствующих офицеров вытянулись лица, а комполка уставился на «пополнение» так угрюмо, что у Веры екнуло сердце: не иначе распорядится сейчас же отправить их назад. Но вместо этого из командирских уст вырвалось желчное: «Небось, полковниками стать мечтаете?» Рука Лены Дворянкиной стремительно взлетела к виску: «Так точно! Полковником не полковником, а подполковником – обязательно!" На мгновение все застыли, как персонажи гоголевского «Ревизора». А потом грянул такой хохот, что штабные стены заходили ходуном. Громче всех смеялся комполка (в звании полковника).

141-й ОСАП занимался перевозкой офицеров связи, раненых, пакетов с донесениями. Один раз удостоились чести доставить на передовую командующего фронтом, прибывшего из госпиталя в сопровождении молоденькой медсестры, которая все вздыхала: «Ой, до чего ж у вас парни красивые!» Вера смеялась: «Да забирай любого!»

Знала бы она, что смеяться ей осталось недолго...

«Фрау пилят»

7 августа полк вылетел в свой обычный рейс за ранеными. Внизу змеилась узкая лента Вислы, двигалась куда-то армейская колонна.

Вдруг удар по самолету. Забарахлил мотор, земля быстро стала приближаться... А под крылом – крестьянские наделы, сжатая рожь в копнах. Домишки жмутся друг к другу. На расстоянии от них – широкое поле. Дотянуть бы до него! Не смогла. Зато смогла сесть между копнами, умудрившись при этом не повалить ни одной. Даже жалко стало: такой класс показала, а никто не видит!

И оба раненых были целы, едва она открыла «люльки» (специальные приспособления под крыльями «кукурузника»), оттуда раздалась цветистая брань: «Баба! Так и знал, что баба! С мужиком давно бы до своих долетели, а вы, дуры, ничего по-человечески сделать не можете!» А вблизи уже слышался топот немецких сапог...

Запыхавшиеся, багровые от быстрого бега «зольдаты» окружили самолет: кто голый до пояса, у кого мундир нараспашку. Пот струился по их грязно-розовой коже, по запыленным лицам с выгоревшими на солнце бровями и ресницами. Сразу вцепились в Веру: сорвали пояс с пистолетом, рванули шлем. Он не поддавался. На долю секунды показалось: оторвут заодно и голову. Но вот шлем сорван, и черные Верины волосы упали на лоб. Из десятка мужских глоток единый выдох: «Фрау!» Потом кто-то прибавил: «Пилят!» Произношение, конечно, не ахти, но понять было можно...

Страх

Пока они так «общались», по другую сторону самолета грохнул выстрел, и следом треск автоматной очереди. Все немцы, как по команде, бросились туда. Потом Вера услышала, как они уходят.

Когда все стихло, осторожно выглянула из-за самолета и обмерла: у одного из раненых наискосок была прошита грудь.

В изнеможении опустилась на землю. Ноги не держали. А одна вдруг показалась очень тяжелой.

Сначала Вера и не поняла, что ранена, просто увидела дырку в комбинезоне. Дернула, а там... Все в крови, сорванное с костей мясо закрутилось стружкой, и стала видна коленная чашечка – белая, как бумага... Значит, до своих не дойти. Но тогда... Выгребла из кармана документы, фотографии братьев, сестер, мамы и папы. Отползла в сторонку, выбрала приметное дерево, принялась выкапывать ямку. За этим занятием и застал Веру второй раненый, которого немцы не тронули: «Выбираться отсюда надо. Помнишь, где наши?»

Целый день они ползли к линии фронта, а ближе к вечеру спрятались во ржи, чтобы под покровом ночи перебраться через нейтралку. Где-то поблизости слышались гортанные крики немцев, лаяли собаки... Овчарка-то их и нашла. Прыгнула прямо на Веру, а тут и хозяева подоспели. Нависли над пленницей, и она с ужасом уставилась на их руки, тянущиеся к ее горлу. Однако, паче чаяния, душить они никого не собирались. Просто им приглянулся Верин значок парашютиста. От гимнастерки его оторвали «с мясом».

«Монгольская майорша»

На носилках дотащили пленников до деревни, оставили в сарае. Вскоре появился мужчина с санитарной сумкой. Подошел к Вере, срезал брючину, и она услышала тихое: «Майн готт...» Но немного погодя «врачеватель» повеселел, заулыбался. Показал на пальцах: будешь ходить!

Потом их уложили в длиннющую повозку (Вера таких сроду не видела) и повезли под охраной каких-то странных личностей: и немцы, и с оружием, а одежда гражданская. Они оказались очень разговорчивыми: руками и ногами объясняли, что бояться их не надо, они простые люди, не эсэсовцы, а вот «СС» – это «капут».

«Путешествие» продолжилось в товарном вагоне. В углу, сгорбившись, сидел конвоир. Лица его Вера не запомнила: все вокруг плавало в каком-то тумане, единственное, что отчетливо врезалось в память: поезд останавливается, дверь товарняка с лязгом открывается, и ее начинают «демонстрировать» стоящим на перроне людям: «Это сбитая советская летчица! Русским пришел конец: в Красной Армии уже некому воевать, и большевики сажают в свои самолеты монгольских женщин!» А позже Вера с удивлением узнает, что немцы ее еще и в ранг майора «возвели»...

С миру по нитке - голому рубашка

Лагерь под городом Торн, куда привезли Веру, оказался лазаретом для раненых пленных. Когда повозка проехала через ворота, она увидела море голов: люди в серых солдатских одеялах смотрели на нее, до слуха то и дело долетали крики: «Откуда, сестричка?» Кто-то сразу ставил «вопрос ребром»: «Смоленская?», «Ивановская?» Приободрившаяся Вера (раз привезли в лагерь, значит, не убьют), вспомнив свою недолгую учебу в Москве, когда никто из однокашников ни про какую Якутию и слыхом не слыхивал, крикнула в ответ: «Российская!»

И вдруг в этом сером море мелькнули белые пятнышки медицинских халатов. Женщины! Их было шестеро – врач и пять медсестер. В углу барака, где они жили, нашлось местечко и для Веры.

В лагерь она попала почти что раздетая: гимнастерка, трусики, сапоги. Но солагерники быстро дополнили ее скудный «гардероб» всем необходимым. Тех, кто мог держаться на ногах без посторонней помощи, немцы по утрам уводили на работу в город, и в один из дней «труженики» изловчились стянуть сушившуюся на веревке юбку. Потом какую-то бюргершу оставили без чулок...

Когда зажила нога, Веру определили в мастерскую, где чинили белье и одежду пленных. Под стрекот швейной машинки дни ползли, неотличимые один от другого. 5 месяцев и 15 дней... За все это время громких событий было два побег двоих пленных и визит делегации Русской освободительной армии. За сотрудничество власовцы обещали свободу, но их посулам никто не внял: как-никак, 1944 год подходил к концу...

Освобождение

Первыми приметами скорого освобождения стали участившиеся налеты на Торн. Немцы развили бурную деятельность: туда-сюда сновали груженные под завязку машины, дым от сжигаемых архивов стоял коромыслом. Потом построили всех ходячих, приставили конвоиров с овчарками и увели неизвестно куда. Шарканье сотен ног и лай собак стихли вдали. Последними исчезли с вышек часовые. А над Торном уже поднимался дым от пожарищ...

19 января Вера, сидевшая в бараке у окна, углядела на белом снегу какой-то странный комок. Он двигался. Или показалось? Нет, вот еще такой же... Первый комок, оказавшийся солдатом в маскхалате, поднял голову, и Вера услышала: «Ток!» Не сразу и сообразила, что он спрашивал, не пущен ли по проволоке ток. Это были наши разведчики.

После освобождения Вера твердо решила найти свой полк. Искала два с половиной месяца. Допросы в СМЕРШе, скитания по разбитым польским дорогам... И – бывает же такое! В комендатуре на какой-то станции нос к носу столкнулась с земляком, более того, мужем одной из подруг. «Коля!» – «Вера! Ты откуда?» Узнав, откуда Вера, переменился в лице, поскучнел и бочком стал пробираться к выходу. Она не остановила.

С разными людьми пришлось ей столкнуться во время своих «хождений по мукам». Одно время Веру опекали пожилые солдаты из какой-то автоколонны: звали «дочкой», делились пайками. Но в каком-то городке комендант углядел ее в толпе укладывающихся на ночлег служивых и, изумившись тому, что она «валяется на полу с шоферней», галантно уступил свою кровать с пуховой периной.., чтобы на рассвете пролезть к ней под бочок. Потом долго не мог понять, какая неведомая сила сбросила его вниз вместе с одеялом. Восстав с пола, велел убираться ко всем чертям. Вера так и сделала, сказав ему пару ласковых на прощание.

Когда зацветает белая сирень

А полк свой она в конце концов нашла, хотя 141-й САП стал к тому времени 12-м авиаполком Войска Польского. Новое название, новые лица. Одним из новичков был бывший летчик-истребитель Анатолий Шматков.

Девчонки из аэродромной обслуги по этому лейтенанту прямо умирали. Крепкий, широкоплечий, с копной золотисто-русых волос – ему бы в кино сниматься, а он выбрал авиацию. Первый свой боевой вылет совершил в девятнадцать лет, в двадцать горел в самолете. Больше года по госпиталям, угроза ампутации ног... Все это Вера узнала позже, как и то, что дед его в свое время служил в Семеновском лейб-гвардейском полку. Яблоко от яблони недалеко падает: ухаживал Анатолий за ней с истинно лейб-гвардейской удалью. Встречаясь в воздухе с девушкой своей мечты, лейтенант «выжимал» из своей машины все возможное, такие трюки выделывал, что просто страшно становилось...

Победу полк встретил под Берлином. Всюду цвела белая сирень, и на душе у Веры было так же безоблачно: войне конец, после демобилизации – домой! Собственно, ее она даже дожидаться не стала: испросила отпуск и рванула в Якутск. В конце концов, демобилизоваться можно и там. Но не зря говорят, что человек предполагает, а бог располагает. В родном городе ее встретил такой прием, что впору было волком завыть. Секретарь обкома комсомола при встрече бросил прямо в лицо: «У немцев побывала, теперь к нам подмазываешься?»

В полк Вера возвращалась совсем потухшая. Как жить дальше? С головой уйдя в мрачные раздумья, шла к штабу, даже не глядя по сторонам. Но что-то вдруг заставило поднять глаза: на дороге стоял Анатолий и молча смотрел на нее.

Дворянское гнездо

После демобилизации он увез ее в свою Брянскую область. Там Анатолия назначили секретарем Трубчевского райкома комсомола. Едва увидев древний (старше самой Москвы!) город Трубчевск, родовое гнездо князей Трубецких, Вера в него влюбилась: чудом уцелевший в огне недавно закончившейся войны, стоял он над Десной, утопая в садах. Маковки церквей, прихотливое «кружево» деревянных карнизов и наличников...

А поселились они в старинном купеческом доме. Хоромы! Но окна в этих хоромах забили досками, потому что стекол было не достать. Оттуда Вера ходила на Десну по воду: водопровод не работал, а река находилась в полутора километрах. Ну и намучилась же она тогда с коромыслом! Оказалось, управляться с ним – это целая наука.

Вера многого тогда не знала. Беременная, работала, не разгибая спины, на последнем сроке зачем-то принялась белить потолок... Дочка родилась раньше срока. Но какая же она была хорошенькая, и до того похожа на Толю, что смешно становилось! Они долго думали, как ее назвать. Может, Валей? Так звали Верину старшую сестру и сестру-двойняшку Анатолия. Но Валя Захарова умерла от туберкулеза в 44-м, а Толину «половинку» во время войны угнали в Германию. Куда ни кинь, всюду клин... В конце концов остановили свой выбор на Валерии. С одной стороны, имена похожие, с другой – все-таки разные.

А сроку маленькой Лерочке было отпущено – месяц. Сначала все было хорошо, но потом Вера простыла, заболела. Молоко пропало. Дочка тихо угасла на Вериных глазах.

С милым рай и в шалаше

После Трубчевска Анатолия перевели помощником прокурора в город Выгоничи. Там они жили в насыпушке – халупе из некоторого количества бревен и большого количества земли. Одна избушка-насыпушка на две семьи, а у Анатолия с Верой уже родился Андрюшка. В тесноте, да не в обиде... Сынишку укладывали спать в старом корыте, которое даже некуда было поставить: кое-как размещали в ногах деревянного топчана, где спали сами.

Но это было только начало: после того как Анатолий стал прокурором, им пришлось вести кочевую жизнь. Два переезда, как известно, равны пожару, а они сменили 11 районов за 17 лет. Жили, как солдаты на марше: все свое носили с собой. Хотя это нетрудно было: сыновья (после Андрюши родился Сергей) да швейная машинка – вот и все их богатство. Кстати, машинка считалась, если можно так сказать, неодушевленным членом семьи. Без нее пропали бы! А так Вера сама обшивала не только мужа и мальчишек, но и вообще всю округу – в обмен на продукты.

Жили на одну его зарплату: от пенсии, положенной ему как инвалиду войны, Анатолий отказался. Было обращение к фронтовикам: поддержать таким образом страну, поднимающуюся из разрухи. Он и поддержал...

«Мы не от старости умрем – от старых ран умрем...»

Переезды, связанные с прокурорской работой мужа, Вера воспринимала легко. Но вот сама его работа...

Однажды какой-то выродок изнасиловал и убил первоклассницу. Остывшее тельце нашли на поляне, где обычно проводились маевки. Яблони вокруг стояли в цвету, а в воздухе витал пьянящий запах нарождающегося лета...

Анатолию было поручено заняться этим делом. Он потерял сон и покой. Просыпаясь по ночам, Вера слышала на кухне шаги мужа, который ходил от стены к стене, как заведенный, смоля одну папиросу за другой.

Дел таких – не сосчитать. Может, не столь страшных, но сколько сил и нервов они у него забирали! Открывались старые раны, и ничего нельзя было с этим поделать...

Он умер в мае 1965 года. Инфаркт. Врач потом сказал: «В сердце будто разрывная пуля попала». Ему был 41 год.

Похоронив мужа, Вера решила вернуться в Якутск. Тем более что сыновья знали о городе ее юности лишь по рассказам.

Привезла она их летом и, упоенная нахлынувшими со всех сторон воспоминаниями, не сразу заметила, что мальчишки ее заметно приуныли. А кто бы на их месте не приуныл: жара за тридцать, и нет ни одного хоть самого чахлого деревца, способного давать тень! Маленький Сережа, поняв, что яблоневых садов и липовых аллей он здесь не увидит, дернул маму за рукав: «Я домой пойду». Домой – это в Брянскую область. Старшеклассник Андрей не сказал ничего, но, став студентом медфака, с 3-го курса перевелся в Томск. Стал военным врачом, служил в Афганистане. Сейчас живет на родной Брянщине. А Сергей так никуда и не «ушел». Закончил ЯГУ, стал геологом. Внуков у Веры Кирилловны, которой нынче исполнится 85, трое. И два правнука. Оба растут в Якутске...

Фото из семейного архива.

Кюннэй ЕРЕМЕЕВА

Якутия. – 2005. – 4 марта.