Москвитин С. «В день прорыва мы целовались и плакали…» Вспоминают блокадники Ленинграда / С. Москвитин // Якутия. – 2004. – 3 марта. Воспоминания Г.П. Борисовой и И.А. Карелина

«В ДЕНЬ ПРОРЫВА МЫ ЦЕЛОВАЛИСЬ И ПЛАКАЛИ»

ВСПОМИНАЮТ БЛОКАДНИКИ ЛЕНИНГРАДА

 

Галина Борисова родилась в пригороде Ленинграда, на станции Лигово (сейчас это Кировский район северной столицы). Когда началась война, ей было 12 лет. С 9 сентября 1941-го по 28 июня 1942 года она находилась в осажденном Ленинграде, чуть не умерла от голода и истощения.

– Нас сначала эвакуировали в Тихвин, – вспоминает Галина Павловна, – но немцы устремились к Ленинграду со всех сторон, сжимая кольцо, и нам пришлось возвращаться в город. В тот же день как мы покинули родное Лигово, фашисты захватили станцию, всех работоспособных отправили в Германию, остальных расстреляли. Мы жили в Ленинграде у родственников. Мать работала на «Красном треугольнике». Из-за того, что немцы разбомбили продовольственные склады, в городе начался голод. Первое время мать приносила крошку от панировочных сухарей, а потом пошел хлеб из дуранды (жмыха). Вода и газ в домах быстро закончились. Дуранду, прессованную, как шифер, мы размачивали и делали из неё лепешки. Вот только не каждый желудок мог выдержать такую еду. Я попробовала – и у меня случился запор. Больше я такие лепешки не ела. У матери из-за дуранды произошло опущение желудка. Врач дал ей больничный. Но мать не вылечилась и через три месяца. Её перевели на иждивенческую продовольственную карточку – 125 грамм хлеба вместо 250. Впрочем, какой это был хлеб! Заменитель хлеба. Первое время на детские карточки давали шоколад, потом – пряники из дуранды. Как-то давали крупу и по большому куску китового жира. Мать слегла, за продуктами ходила я. В каких-то булочных можно было взять хлеб аж на неделю вперед. Драгоценные карточки я прятала в школьном учебнике, в сумке. Как-то раз, в толчее очереди, я почувствовала, что кто-то запустил руку в мою сумку. Я одернула эту руку и плотнее прижала сумку к себе. Лишиться карточек означало верную смерть. Оголодавшая толпа была способна на что угодно. Бывало, люди в булочных набрасывались на хлеб, тут же запихивая его себе в рот, и продавец ничего не могла поделать. Однажды, возвращаясь из булочной, я упала от слабости неподалеку от дома. Кто-то поднял меня, подхватив под мышки. Это был солдат. «Держись, – сказал он, – не падай духом!» На улицах царили запустение и разруха. Трамваи намертво остановились на линиях. Смерть косила всех подряд. Родственники на саночках везли трупы на кладбище. До сих пор перед глазами у меня эта картина: ноги и голова покойника, не уместившись на маленьких санках, волочатся по заснеженной земле. Трупы хоронили в общей могиле.

Как-то раз мать пошла в соседний дом купить дров. А там... ей предложили купить студень из человечины. Вскоре на этих людей кто-то донес, у них в квартире нашли человеческие кости, людоедов повязали.

Весной случилась беда. Мать, разжигая печь, сожгла мой учебник, а вместе с ним и карточки на весь месяц. Она не знала, где я их прячу. Я бросилась со слезами в ЖЭК, но там мне ничем помочь не смогли. Мама умерла. Меня отправили в детдом, как и многих других детей умерших родителей. Это было в апреле.

В распределителе мне остригли волосы, помыли. В нашей группе было человек 300. Импровизированный детдом расположился в одной из школ. В классах стоял жуткий холод, а одеяла были такие тонкие! Мы, ленинградские дети, были до такой степени истощены, что не могли поднять даже ковш с водой, помыться сами не могли. Дистрофики – кожа да кости. Кормили в детдоме три раза, но мы никак не могли наесться. На Первое мая нам дали по кусочку шоколада, повели строем в кино. Однажды я увидела, как перевернулась телега, на которой везли в магазин конфеты. Толпа голодных ленинградцев накинулась на эти конфеты и вмиг расхватала.

В детдоме было хорошо, мы поправились и окрепли. Летом нас эвакуировали в Ивановскую область. Сначала - на пароходе по Ладоге, потом - на поезде. Мы тогда не понимали, насколько опасным был этот путь. Немцы обстреливали «дорогу жизни» артиллерией, бомбили. Сколько при этом погибло! Наш состав сопровождали самолеты, можно сказать, прикрывали нас своими корпусами и крыльями от бомбежки. Когда поезд сильно бомбили, нас высаживали, мы спали неподалеку на тюках.

Когда привезли в город Пучеж, где располагались военные госпитали, много народу собралось посмотреть на нас, детей-дистрофиков из осажденного Ленинграда. Нас вымыли, одели, повели в столовую, очень вкусно накормили. А потом повезли в деревню Воронцово, в краснознаменский детдом. Там мы пробыли вплоть до самой Победы. Работали в колхозе, на приусадебном участке детдома. И долго еще не могли изжить в себе чувство хронического голода, каждый раз набрасываясь на еду, как ненормальные.

После Победы нас сразу отвезли обратно в Ленинград...»21.08.1945. Комбинат «Советская звезда», ученица ФЗУ, лаборантка» – первая запись в трудовой книжке Галины Борисовой. 15 лет проработала она на ленинградской фабрике, а в 1960 году волею судьбы приехала в Ленск. Он ей чем-то напомнил родное Лигово, которое выжгли и порушили фашисты. Работала в СМУ-1, в строительной лаборатории ЖБИ. С 1986 года на пенсии. Живет с сыном-инвалидом в однокомнатной квартире.

Наш земляк-пеледуец Иннокентий Карелин до войны работал кузнецом на судостроительной верфи. Несмотря на бронь, добился отправки на фронт добровольцем. В Челябинске его выучили на снайпера, присвоили звание старшего сержанта. А потом отправили в осажденный Ленинград. Дело в том, что во время позиционной войны с оккупантами в Ленинграде широко развернулось снайперское движение. Зачинателем его был боец 13-й стрелковой дивизии Ф. А. Смолячков, который за 90 дней истребил 125 гитлеровцев. Политорганы и парторганизации развернули во всех соединениях Ленинградского фронта работу по распространению опыта замечательного снайпера. В частях появились снайперские отделения, взводы и даже роты. В Челябинск пришел приказ направить лучших снайперов-добровольцев в осажденный Ленинград. – Мы прорвались в Ленинград по Ладожскому озеру, – вспоминает фронтовик, – с отделением снайперов в 16 человек на небольшом сторожевом корабле. Немцы свирепо бомбили нас, кораблик швыряло на волнах, как щепку. Но, видимо, Бог был на нашей стороне. Ленинград оказался в кольце лучших эсэсовских дивизий. Немцы держали Ленинград за горло. Самая дальняя линия обороны была всего в 12 км от города, а местами она приближалась до трех-четырех километров. Старейший Кировский завод находился всего лишь в четырех километрах от вражеских позиций. Он подвергался обстрелу 200 раз. Пушки малого калибра стреляли на 17 км, большие пробивали расстояние в 30. Кроме того, город постоянно бомбили.

Нам, по сути, сдерживать натиск немцев было нечем. Снарядов к орудиям не хватало, подвозу из тыла почти никакого. Пользовались тем, что ленинградские рабочие успевали выточить на заводах. Голодные, в холодных цехах (оконные стекла рассыпались от обстрелов и бомбежек) они работали до изнеможения. Не хватало электроэнергии, нечем было топить котлы электростанций. Станки приходилось крутить вручную: двое крутят, третий точит снаряд. Город держался на человеческом энтузиазме, и мы понимали: отдавать Ленинград немцам нельзя, мы не имеем на это права.

Наша дивизия стояла на Невской Дубровке. От этой деревушки остались одни развалины: всё было сметено и сожжено войной. Из техники в дивизии было только два броневичка. Примерно на таком Ленин выступал на Финском вокзале. Ползти они могли только по твердой дороге, до первой лужи. Выручали нас в основном станковые пулеметы «Максим», противотанковые ружья и противотанковые гранаты – 700 г тола, штука серьезная. Если бросить удачно, под танк, взрывом разбивало дно, мотор отлетал с креплений. Снайперов моих в течение двух месяцев разобрали по пехотным ротам. Меня направили обеспечивать телефонной связью артиллерийские батареи. Работа эта ответственная и опасная: связисты несли на войне большие потери. Днем и ночью с катушками телефонного провода ползали под минометным огнем, артобстрелом по немецким минным полям, которые если и были где-то обозначены на картах в штабах, то нам это было неизвестно. Днем за нами охотились «мессершмитты», которые обстреливали нас из пулеметов и даже бомбили: у них всегда на подвеске были две бомбы по 50 кг. В такой напряженной обстановке нам прощалось временное отсутствие связи не более пяти минут. Спрашивали жестко, вплоть до трибунала. Действовал приказ Г. К. Жукова, по которому рядовых и сержантов расстреливали без суда, если они оставляли свой участок обороны: отступать-то было уже некуда.

В Колпино, в восьми километрах от Ленинграда, на ижорских заводах изготавливали пулеметы, винтовки, автоматы и броневые плиты для танков. Немцы рвались захватить эти заводы. Рядом с ними стояли каменные двухэтажные дома. Помню, мы вели оборону, засев в одном из этих домов, палили по фрицам из «максима» из окна второго этажа. Весь пол был усеян гильзами, тысячами мы их отгребали по углам... Немцы так и не смогли преодолеть последнее препятствие на пути к заводам – речушку Ижорку и со зла почти ежедневно обстреливали заводы. У станков стояли женщины, 14-летние подростки, точили стволы к автоматам и пулеметам. На моих глазах не раз в каком-нибудь цехе вспыхивал пожар после обстрела. Огонь гасили, и цех снова работал. Чтобы обеспечить заводы топливом, моряки-водолазы протянули нефтепровод по дну Ладожского озера. Трубы собирали по всем дворам, фабрикам и заводам. Плети варили на берегу, а по ночам протаскивали по дну, под самым носом у фрицев. Удивительно, что немцы так и не пронюхали насчет этого нефтепровода. Как бы крепко мы ни держали оборону города, блокаду нужно было прорывать. Самым близким участком для этого был противоположный берег Невы, от Шлиссельбурга до Невской Дубровки, занятой немцами. За ним, в синявских болотах, всего в четырех километрах от нас, стояла вторая армия Власова. Не надо думать, что там все были изменниками. Власовцы не раз пытались пробиться к нам. А мы навстречу им форсировали Неву. Немцы обычно ждали, когда мы на своих лодках и плотах доберемся до середины реки, а потом накрывали нас плотным залпом минометов, пулеметов и автоматов. До берега добирались немногие. Когда мне снится это, рубашка становится мокрой от холодного пота.

В армии Власова положение было трудным. Командующий Ленинградским фронтом приказал Власову зайти немцам в тыл и занять оборону на синявских болотах. А дорог там не было. Всю тяжелую артиллерию пришлось оставить. Легкие 45 – 76-миллиметровые пушки тащили на себе, впрягаясь в лямки. Снаряды несли на руках. Продукты и патроны тоже. После разгрома гитлеровцев под Сталинградом, в январе 1943 года мы пошли в наступление, на прорыв. Три дивизии нашей восьмой армии атаковали немцев по льду Невы. 14 января мы встретились с войсками Волховского фронта. То-то было радости! К 18 января освободили Шлиссельбург. День прорыва блокады был незабываемым: все обнимались, целовались, плакали, рыдали от счастья...В апреле 1943 года старший сержант Карелин был тяжело ранен в голову, потерял слух, и его комиссовали по инвалидности. Вернулся в родной Пеледуй. Награжден тремя орденами Отечественной войны, медалями «За оборону Ленинграда», «За победу над Германией». Иннокентию Александровичу 81 год. Из 380 человек, призванных на фронт из Пеледуя, в живых сейчас осталось только четверо.

НА СНИМКЕ: И. А. Карелин.Фото автора.

Сергей МОСКВИТИН

Якутия. – 2004. – 3 марта.